Задонская обитель в молитвенном огне… (воспоминания бывшего насельника) продолжение.

Размещено Окт 23, 2013 в † Колонка наместника † | 0 комментариев

Задонская обитель в молитвенном огне… (воспоминания бывшего насельника) продолжение.

Часть 9

«Монашеская жизнь»

Монашеская жизнь — это жизнь духовная, полностью личная и уединенная — не в смысле удаленности от братии (не будем забывать, что отшельничество или затвор во все времена были уделом избранных подвижников, считанных единиц, которые долгим подвигом очищали собственное сердце) и не в смысле отстраненности от проявления к ним любви, а в смысле личного и непрестанного предстояния перед Богом. Это жизнь, которая движется послушанием и воздержанием, которая легко и радостно восполняется мнением другого, духовно более опытного человека или иерархически старшего — духовного наставника, старца, наместника или старшего брата. И пусть это мнение будет несовершенным, немощным, даже пристрастным и несправедливым, но послушание инока другому человеку будет преодолением гордости, свидетельством его отказа от самомнения, от собственного «Я». Этим обретается настоящая свобода, в христианском ее понимании — свобода самодостаточного человека, отказавшегося от, каких бы то ни было, вожделений, от чего бы то ни было значимого в мире, огражденного от действия страстей и не допускающего в себе рабства греху и смерти.

Монашеская жизнь — жизнь трудная. Как говорил современный подвижник старец Емилиан, почетный настоятель афонской обители Симонопетра, «она находит себе оправдание, если наполнена мудростью, свободой, радостью, осознанием присутствия Божия. Она есть жизнь, по человеческим понятиям, мученическая. Это мучение ради Бога, которое является предвкушением бессмертия, Царства Небесного, неизреченной райской радости. Поэтому она должна быть трудной».

«Врата для всех узкие в Царство Небесное,

Но самый тяжелый – монашеский путь.

Там ждут тебя скорби, дотоль неизвестные,

Но твердым и крепким до смерти пребудь.»[1]

Моя монашеская жизнь не стала исключением. Как я уже упоминал выше, поначалу, после пострига, я словно летал на крыльях, но потом пошли скорби. Не хочу сказать, что это были страшные скорби и гонения, но на тот момент мне было малость неприятно. Это сейчас я уже могу здраво оценить те моменты, и сказать, что это были мелочи, но тогда я смотрел на них по-другому.

Древние монахи несли великие подвиги, жили в пустынях и горах, побеждали свои страсти, боролись со своими пороками и за это имели великое дерзновение пред Господом. Преподобному Антонию Великому Господь показал образ монахов последних времен. Они не имели никаких подвигов и добрых дел. Преподобный Антоний в горести воскликнул: «Господи, а как они будут спасаться?». На что Господь ответил: «Болезнями и скорбями». Поэтому скорби и болезни для монахов просто необходимы в деле спасения, так же как и воздух.

Высшая монашеская ценность — невозмутимый покой, но монах никогда не утвердится в ней, пока не скажет: «В мире только двое — я и Бог». Монашество — это школа созидания собственной личности. Монах уходит от мира, чтобы в тишине, в уединении созидать самого себя. Уединение человеку необходимо. В одном древнем патерике описывается, такая история. Жили три монаха. Монастырская жизнь их не удовлетворяла. Они были строгими подвижниками, выполняли весь устав, но этого им было мало. И они договорились: разойтись и через некоторое время встретиться. Назначили срок и место — ту же хижину, в которой они были. Прошло время и они вновь собрались вместе. Один говорит: «Меня всегда угнетала мысль о болезнях человека. Я решил посвятить себя служению больным. Я ушел в город, ухаживал за больными. Я не боялся прокаженных, я шел к холерным и чумным, но сколько я ни работал, я не нашел в себе покоя, потому что болезни все больше и больше увеличивались». Другой говорит: «Меня угнетала мысль о человеческих ссорах, и я пошел мирить людей. Я тоже поселился в городе. Я ходил по базарной площади, мирил спорящих, я входил в семьи и мирил между собой родных, но сколько я ни мирил, я вижу, что это невозможно. Я пришел в состояние огромной внутренней усталости, я не знаю, что мне делать». А третий взял котелок, сходил к ручью, зачерпнул воду, поставил и молчит. Смотрят друзья в котелок: мутная вода, глинистая, соринки плавают. Смотрят — и тоже молчат. Через некоторое время соринки пристали к краям котелка, муть осела на дно и в зеркальной поверхности каждый увидел свое отражение. И тогда третий сказал: «А я, братья, ушел в пустыню и там увидел свое лицо».

Идея монашества зародилась очень давно, еще в библейские времена, когда человек, желавший очищения, принимал на себя обет назорейства. После сорокодневного поста назорей приходил к священнику в Иерусалимский храм, там сбривал весь волосяной покров, который сжигали — как знак полного очищения (волосы, кстати, очень накапливают информацию), и после этого приступал к своей повседневной жизни. Так поступали и апостолы, путешествующие по странам Средиземноморья, так поступали люди и уже в нашу, христианскую эру. Но это не удовлетворяло тех, кто искал особого самоуглубления. Уже во втором веке в Палестине возникли так называемые «воски», а в третьем веке в Египте зародилось собственно монашество. Оно пришло и к нам. Наш первый монах, преподобный Антоний Киево-Печерский прошел школу на Святой Горе, а затем перенес эти традиции в Россию. Ярким примером такого подвижничества был Преподобный Сергий. Он ушел в дебри Радонежских лесов, чтобы в уединении преодолеть в себе те слабости, которые сопутствуют жизни человека. Так поступали и многие другие. Но удел монашества всегда трагичен тем, что человек, уходящий от мира, не остается в уединении долго. Мир идет к нему в поисках той тишины и глубины, которую тот нашел для себя. Таким образом, монашество становится уже социальным служением. Преподобный Иосиф Волоцкий, по-видимому, посмотрел более прямолинейно: если все равно от мира уйти не удастся, то, может быть, монаху идти в мир и пытаться преобразовать его? Что он и сделал.

Во время моего монашества со мной произошел один неприглядный, но очень запомнившийся мне случай, над которым я долго и неоднократно задумывался.

Благочинный монастыря, архимандрит Иосиф, и игумен Сергий, приехавший к нам в епархию из Уфимской епархии, собрались поехать на Афон. Нашелся человек, который решил проспонсировать их паломничество в эту вожделенную многими монашескую республику. Отец Иосиф решил взять меня с собой, и они с о.Сергием пошли к владыке просить на это благословение, а мне велели молиться о том, чтобы владыка отпустил меня. Дело было на воскресном всенощном бдении. Владыка молился в центральном алтаре, а я помчался в Покровский придел, мое самое любимое место для молитвы, и там, перед образом Покрова Пресвятой Богородицы, находящимся на горнем месте я упал на колени и стал молиться. Но о чем я просил?  Я просил Матерь Божию о том, чтобы владыка отпустил меня на Афон, а там бы я спрятался где-нибудь в пещере и остался бы там навсегда. Я готов был быть послушником у самого безумного старца, только бы остаться в этом святом месте, освященным приходом и покровом Самой Царицы Небесной. Но видно не было на то воли Пречистой Богородицы. Отцы вернулись и передали слова владыки: «Не время еще. Потом поедет. В другой раз!». Я был очень раздосадован, и можно сказать, даже, обижен происшедшим. Ведь какие благие, как мне казалось, были мои намерения относительно Афона, а Матерь Божия не соблаговолила меня услышать и помочь. Но со временем, а если точнее, совсем недавно я понял, почему так произошло. Это была воля Пречистой!


[1] Строки из духовного канта.

Оставить ответ

Ваш e-mail не будет опубликован.

Перейти к верхней панели